Пролог

Слово поприличнее

В этом взгляде, как реактивы в пробирке, смешиваются и удивление, и недоверие, и страх, и даже зависть. И не известно ещё, какая химическая реакция последует от такой смеси.

— Н-да… — вот такая следует реакция.

А к реактивам добавляются новые: недоумение, растерянность, любопытство. Одно растворяется в другом, меняются цвет и консистенция — диффузия во всей что ни на есть красе. Из пробирки валит густой сизый дым, застилает глаза, и глазам сначала щекотно, но скоро дым начинает резать не хуже скальпеля, и Кашкин жмурится, Кашкин начинает часто моргать, с усилием, чтобы омыть слизистую глаза собственной слезой.

А доктор нет; доктор, что сидит напротив Кашкина, не моргает. Доктор распахнул глаза и упёрся взглядом в лежащий перед ним на столе пакетик со сложенной бумажкой внутри. Бумажка цветная, на ней полосочки, разводы, рисунки и цифры. Вполне знакомые каждому цифры: единичка и ноль. Возможно, внутри прячутся ещё нули, но виднеется только один ноль и одна единичка. Ноль, вопреки устоявшейся поговорке, с палочкой.

Доктор переводит взгляд на Кашкина. В этом усталом взгляде старого доброго сенбернара Кашкин читает мольбу: ну скажи, что ты это придумал, что всё это неправда, я даже сердиться не сильно буду, ну не шутят же с такими вещами, а? Смотри, сколько времени мы уже с тобой возимся, пощади! Скажи, что розыгрыш, фокус какой-то — отличный фокус, кстати, — ну же!

Но взгляд у Кашкина, чёрт бы его подрал этого Кашкина, взгляд у Кашкина честный, и молчит он тоже честно. Иное молчание правдивее самых честных слов. И добавить Кашкину нечего. Улика перед доктором. И доктор переходит к последней попытке:

— Вы уверены, что ничего такого не ели накануне? Такого, с повышенным содержанием формованной целлюлозы? — доктор пытается иронизировать, но ирония получается какая-то скисшая. — Ну знаете, как это бывает: тёща, к примеру, закатает в пельмень или пирожок бумажку, и она попадётся кому-нибудь из домашних — бумажка, в смысле, а не тёща, хе-хе, — очень весело бывает. В фанты играть можно.

В фанты… Какие могут быть фанты, когда…

— Тёща не готовит для меня пирожков, — застоявшимся ядом отвечает Кашкин и добавляет, ещё строже: — И ничем таким с повышенным содержанием целлюлозы я не питаюсь.

Ответ уничтожил последнюю надежду доктора. Сломал, сокрушил, стёр в порошок. Испепелил. Надежду на то, что не придётся ему, этому доктору, с его несчастной зарплаткой, да не зарплаткой даже, а с заплаткой на его докторской жизни, разбирать этот немыслимый, этот чудовищный и не постижимый никакому, даже самому дерзкому уму, случай. И доктор безразлично, как приговорённый к казни, повторно подносит к свету рентгеновский снимок. И так же безразлично смотрит на него, уже не ожидая что-либо обнаружить.

— А УЗИ? — без надежды спрашивает он у сестры, что сидит по соседству. — Что УЗИ?

— Ничего подозрительного, Палсемёныч.

Ничего подозрительного. И Палсемёныч обречённо возвращается к рентгеновскому снимку, но через секунду сдаётся и произносит потерянно:

— Н-да… — опять это «н-да», — что-то не нахожу я у вас здесь золотовалютного резерва нашей страны.

И звучит это совсем без иронии на этот раз.

— А вы уверены вообще, что они, — доктор кивает на прозрачный пакетик, — настоящие?

— Уверен, — недовольно бурчит Кашкин, который ненавидит доказывать, что говорит правду, — я уже и велосипед дочке купил.

Доктор откладывает снимок. Снимок предал доктора. Снимок не показал, где же внутри Кашкина печатный станок. И доктор выносит приговор:

— Боюсь, — со вздохом, — медицина тут бессильна. Во всяком случае, областная.

И добавляет, застенчиво поведя плечом, и Кашкин видит в этом движении сокрушительное бессилие медицины:

— В райцентр вам. А ещё лучше, в Москву сразу. Направление мы вам выпишем.

Без ножа просто режет, по живому.

— Но что-то же можно сделать? — паника в голосе Кашкина.

Доктор молчит.

— Ведь когда я, — Кашкин запинается, чтобы подобрать слово поприличнее, — когда… они… ну, выходят, то очень больно, у них острые края такие. И жёсткие.

Теперь мольба уже в голосе Кашкина. А доктор Кашкину почти завидует. Доктор не понимает, почему такому дураку и такое счастье. И сестра ещё тоже. Решает сострить:

— А когда монеты со звоном высыпаются, то вообще мрак, да? Монетный двор прямо!

И с хихиканьем смотрит то на Кашкина, то на доктора, то на доктора, то снова на Кашкина. Но скоро понимает: шутку не оценили, и напускает на себя важный вид:

— Что писать-то, Палсемёныч?

Палсемёныч не знает что писать. Палсемёныч вертит в пальцах шариковую ручку, подносит её ко рту и безотчётно грызёт колпачок. Совсем как задумавшийся над задачкой школьник. Наконец он растерянно поднимает плечи и выносит решение, уставившись в пустоту перед собой:

— То и писать: валюторея.